* * *
Вечер ещё не пролит,
В чаше ещё вино.
Многое есть кроме,
Главное только одно:
Это дорога к Богу,
Это — Его суд.
В жизни соблазнов много,
Что-то они принесут.
ЛЕД
Подошли подзимки,
Птица-жар в печи.
Воробей о льдинку
Клювиком стучит.
Он вчера купался
Здесь и воду пил,
Зря теперь старался —
Клювик свой тупил:
Корка ледяная,
И вода под ней,
Но не улетает,
Скачет воробей.
И любовь умчаться
Может без следа,
Чтоб не оказаться
Перед коркой льда.
У ОКОН
Уснули дома. Потёмки,
Как серый, намокший снег.
Стою я у дома девчонки,
Которая лучше всех.
Не выйдет она — я знаю,
Но долго ещё стою.
Меня полюбила другая,
Которую я не люблю,
Которая понимает,
Что надо мне быть не с ней.
Неразбериха сплошная,
И наяву, и во сне.
А тот, кто любимой ближе —
Он любит мою-немоЮ...
Лениво дождь стекла лижет,
У окон намокший стою.
* * *
На грусть не наложишь вето,
Но где взять радость строки?
Вот с нами простилось лето —
И холодно у реки.
Не ласков песок сыпучий —
У берега в пене волна,
Насыщены влагой тучи,
И чаща лесная темна.
Лишь изредка выглянет лучик,
О чём-то своём спросить.
И снова ветер колючий,
И снова дождик бусит.
РУЧЕЙ В СНЕГУ
Суров декабрь-палица,
Остуда велика, —
Недаром просыпается
Тревожная строка.
Трещит мороз — куда ещё! —
Но, все же, чуть паря,
Ручей незамерзающий
Живёт средь декабря —
Протягивает пальчики,
Ощупывает снег,
И остаётся памятью
О прожитой весне.
* * *
Вот опять цветут цветы,
Бабочки порхают.
Братцы, вечной черноты
В жизни не бывает.
Нет её и за чертой,
За чертой надлунной.
Да, наш мир не золотой,
Но и не чугунный.
* * *
И опять я из дому,
Чемодан в руке.
Машет верба издали:
«Подойди к реке —
Брось туда желания
И порви тетрадь,
Хватит тебе странником —
Между тёть и дядь.
Нахлобучат взбучкою,
В стан введут зануд,
Снова недоученным
Вздорным назовут...»
Не боюсь нисколечко,
И пойду опять.
Мне бы хоть на троечку,
Ну, зачем мне пять?
* * *
Ты мечтал закончив жизнь —
Просто превратиться в слизь?
Но, а если твой расчёт
Принятым не будет в счёт?
* * *
И до нас объяснить порывались свет,
Объяснения верного все-таки нет.
Много что наплетёт учёный мочёный,
В свои замыслы-вымыслы облачённый.
* * *
Можно быть мрачнее тучи,
Ярче солнечного дня.
Я хочу, чтоб крошка-лучик,
Был до смерти мне родня.
Бродят по лесу поганки,
Мухоморов ярких взбрык,
Лупят по дроздам берданки,
И двустволок грозный рык.
Ну, конечно, много гнили
И разбитых кирпичей...
Не живи я в этом мире
Радость бы была бойчей?
* * *
Мы, конечно, улетим
Тополя пушинкой,
Будет солнышко светить
Жёлтою кувшинкой,
Будет дождик сеять дробь,
Поле петь ромашками,
И трудяга-хлебороб
Изнурен букашками.
Мы пушинкой улетим
Радостно и весело...
Вон нам сколько на пути
Лето лип развесило.
ОБЛАКА
Они улетают куда-то,
Они раствориться спешат.
Наверно, судьба виновата,
Не виновата душа.
Порою они торжествуют,
Порою заметно грустны.
Они пролетают впустую?
И глупостью дышат их сны?
Зачем им тревожиться этим,
Пусть лет будет плавнопокат.
Летят облака за рассветом,
Они словно чайки летят.
Дорогие читатели! Не скупитесь на ваши отзывы,
замечания, рецензии, пожелания авторам. И не забудьте дать
оценку произведению, которое вы прочитали - это помогает авторам
совершенствовать свои творческие способности
Поэт и еврейский язык - zaharur На вышеприведённой фотографии изображена одна из страниц записной книжки Александра Сергеевича Пушкина, взятая из книги «Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты». — 1935г.
В источнике есть фото и другой странички:
http://pushkin.niv.ru/pushkin/documents/yazyki-perevody/yazyki-perevody-006.htm
Изображения датированы самим Пушкиным 16 марта 1832 г.
В библиотеке Пушкина была книга по еврейскому языку: Hurwitz Hyman «The Elements of the Hebrew Language». London. 1829
Это проливает некоторый свет на то, откуда «солнце русской поэзии» стремилось, по крайней мере, по временам, почерпнуть живительную влагу для своего творчества :)
А как иначе? Выходит, и Пушкин не был бы в полной мере Пушкиным без обращения к этим истокам? Понятно также, что это никто никогда не собирался «собирать и публиковать». Ведь, во-первых, это корни творчества, а не его плоды, а, во-вторых, далеко не всем было бы приятно видеть в сердце русского поэта тяготение к чему-то еврейскому. Зачем наводить тень на ясное солнце? Уж лучше говорить о его арапских корнях. Это, по крайней мере, не стыдно и не помешает ему остаться подлинно русским светилом.
А, с другой стороны, как говорится, из песни слов не выкинешь, и всё тайное когда-либо соделывается явным… :) Конечно, это ещё ничего не доказывает, ведь скажет кто-нибудь: он и на французском писал, и что теперь? И всё же, любопытная деталь... Впрочем, абсолютно не важно, была ли в Пушкине еврейская кровь, или же нет. Гораздо важнее то, что в его записной книжке были такие страницы!
